От автора. Лев Николаевич Скрягин

Говорят, что кладоискательство — исконная страсть человечества. Еще в незапамятные времена на тропу искателей ценностей выходили и принцы и нищие. Одни бредили золотом, якобы покоящимся в могилах Чингисхана, Алариха — короля вестготов, Аттилы — вождя гуннов. Другие занимались вскрытием захоронений египетских фараонов, ломали стены церквей и соборов средневековой Европы. Те, кто не верил в успех поисков кладов на суше, ищи по следам морских катастроф, пытаясь вернуть ценности, отнятые у людей морем.

Сокровища затонувших кораблей... Они и по сей день продолжают будоражить воображение кладоискателей. Что же движет теми, кто посвятил свою жизнь поискам подводных кладов? Стремление мгновенно разбогатеть? Научный интерес? Дух авантюризма? Просто желание что-то доказать самому себе? Как бы там ни было, ежегодно в океанские глубины устремляются тысячи и тысячи кладоискателей. И хотя известно, что Фортуна благоволит лишь единицам, каждый, кто отправляется на поиски затонувших сокровищ, верит в то, что именно он станет тем счастливчиком, кто увидит золотой блеск удачи.

Мореплавание испокон веков было связано с риском, и кораблекрушение нередко являлось печальным финалом морского путешествия. Сколько же погибших судов лежит на дне океана? По мнению некоторых специалистов, эта цифра приближается к миллиону! Исторические документы свидетельствуют, что на дне морей и океанов покоятся древние каравеллы и галеоны испанских и португальских

завоевателей, таящие в своих трюмах золото Перу и серебро Мексики, тяжелые фрегаты английских колонизаторов с грузом драгоценных камней из Индии, слоновой кости и черного дерева из Африки, суда мореплавателей Среднего и Дальнего Востока с кораллами и жемчугом, легкие бригантины пиратов, набитые награбленным добром, современные пароходы с грузом платины, золота, серебра, меди. Задумайтесь: с начала XVI столетия, по данным Британского адмиралтейства, одна восьмая часть золота и серебра, добытых человеком, попала на морское дно. Причины тому — кораблекрушения, грабежи, морские баталии...

Достоверно известно, что только у берегов Шотландии сегодня на дне покоится семь с половиной тысяч судов. А сколько их затонуло, скажем, в знаменитом "Золотом треугольнике" и тех местах на карте земного шара, которые с давних пор известны морякам как "кладбища кораблей"! А ведь весьма немалая их часть отправилась в пучину с ценным грузом на борту. Да, многие из затонувших кораблей уже давно найдены, обследованы, и содержимое их трюмов и "золотых" кладовых поднято на поверхность. Однако кладоискатели наших дней могут не опасаться: Мировой океан продолжает хранить сокровища, которые оцениваются в сотни миллионов долларов. Цель этой книги, написанной на основе изученных исторических материалов и зарубежной периодики, — показать на ряде исторических фактов, что успешные поиски отнятых Нептуном у человека ценностей — зачастую вполне реальное дело.

Конечно, в одной книге невозможно рассмотреть все подводные "клондайки" земного шара, поэтому автор ограничивается рассказом только о наиболее интересных морских кладах и наиболее крупных экспедициях, которые в поисках их были организованы.

«Взгляд» насквозь. - Николай Николаевич Непомнящий

Об Алексее Фёдоровиче Скоковом в кругу таможенников ходили легенды. Он был уже в солидном возрасте, но его держали на службе изо всех сил, не как «золотой фонд», а как носителя удивительного дара, о котором говорили: «Скоковой видит все насквозь». Старик и впрямь, похоже, видел чемоданы, узлы, одежду пересекавших нашу западную границу – насквозь. Выходил вместе с бригадой в зал досмотра, но к столу не подходит, а посматривал на обступивших «контур» граждан. Все они были возбуждены, встревожены, в общем-то одинаково одеты – в основном офицеры и члены их семей, сверхсрочники, реже – вольнонаёмные, народ законопослушный. Таможенные нормы были строгими – вывозить не более литра спиртного, не более 30 пачек сигарет и 300 граммов кофе на человека. Кто-то пытался вывезти больше. Вот их-то Скоковой буквально различал взглядом, подходил, просил открыть чемодан, развязать узел или распахнул, пальто. Не было случая, чтобы он выхватил из толпы кого-то не того, безошибочно брал на себя только нарушителей.

А вот когда за границу поехали эмигранты, когда нарушения и контрабанда стали чуть ли не нормой, Скоковой проявлял буквально чудеса своего дара. Вот только один случай. Прибор показал: в ящиках – много золота. Ящики разгрузили, прощупали – ничего! Скоковой в этот день отдыхал. Привезли. Он только в зал вошёл, на ящики глянул, буркнул: «Гвозди в них из золота». И уехал. Проверили. Точно: ящики сколочены золотыми гвоздями. Шесть кило надёргали.

Приставали к нему: «Научи». Отвечал коротко: «Я ничего не знаю, не вижу, а чую; под ложечкой сосать начинает, а потом вдруг знаю, у кого и где. Вот и вся наука».

Екатерина Матерновская / ЗИМНИЙ ОГОНЬ

Эта глупейшая в сущности история произошла несколько дней назад. Было раннее утро, и мороз покрыл мадридскую землю ледяной коркой. Я надел теплую куртку, закутался в шарф и отправился в лавку купить газет и хлеба. Лавка располагается неподалеку от маленькой гранитной церквушки. Настоятель церкви дон Хосе каждый день приходит туда после утренней мессы и покупает газету «АБЦ». Обычно мы немного болтаем о жизни, о его пастве и о том, что хлеб с каждым днем становится все хуже. Люди заходят в лавку, делают покупки и торопятся к выходу. Да и сам я обычно спешу расплатиться и уйти. Но в тот день было так холодно, что лавочник разжег у входа жаровню, чтобы покупатели могли погреться. В лавке я застал дона Хосе в неизменном берете и двух пожилых каменщиков. И все мы, немногочисленные утренние посетители, окружили жаровню и протягивали руки к огню. То были благословенные минуты.

Пламя очага воздействует на человека удивительным образом. Никто не спешил по своим делам. Люди, каждый день забегающие в лавку купить хлеба, теперь вели неспешную беседу. Отец настоятель вдруг заговорил о тех днях, когда был совсем молодым священником в крошечном селении, затерянном где-то в Наварре, ездил на муле по обледеневшим дорогам и растапливал ладан на кухонном очаге. Я вспомнил жаровню на бабушкиной кухне, лавчонку, куда меня посылали за углем и тот день, когда по радио сообщили о смерти Пия XII. Один из каменщиков припомнил, что в детстве его заставляли пасти овец. Мальчик умел считать только до пяти и перекладывал камешки из одного кармана в другой, чтобы пересчитать свое стадо. Пламя жаровни сблизило нас. Еще вчера мы едва здоровались при встрече, а сегодня, за дружеской беседой у огня, рассказали о себе куда больше, чем сами хотели.

Испанское слово hogar, обозначающее очаг, происходит от огня. Оно восходит к латинским словам focus и lar. «Ларом» называли домашнего духа, хранителя семьи и ее очага. В прежние времена, когда царящий в мире холод пугал человека куда сильнее, чем сейчас, огонь очага давал тепло, покой и надежду. В современном обществе очаг почти утратил свое значение. Не считая случаев вроде этого, невероятных в эпоху фальшивой многословности и циничного стяжательства огромных супермаркетов, люди больше не собираются ни на кухне перед очагом, ни за обеденным столом, чтобы поговорить и посмотреть в глаза друг другу. Они предпочитают в молчании сидеть на диване и смотреть в одном направлении: в телевизор. И все же древние механизмы, атавистические инстинкты действуют по-прежнему. Иногда бывает достаточно одного холодного дня, чтобы огонь развеял наркотическое марево потребления и комфорта и пробудил родовую память о совсем другой жизни, заставил нас вновь почувствовать себя людьми и братьями. Чтобы мы с любопытством огляделись вокруг и посмотрели, наконец, в глаза друг другу. Чтобы все эти люди, не привыкшие толком здороваться, вспомнили о долгой и великой истории, которая объединяет их и значит куда больше сотен вещей, отдаляющих нас друг от друга.

В лавке стало больше покупателей и почти все подходили к огню. Тип в охотничьей куртке, который приехал на «БМВ» и сначала показался мне настоящим болваном, вдруг рассказал, что в детстве любил болеть: можно было не ходить в школу, а мама кормила его горячим бульоном. И тогда я понял, что он, в сущности, симпатичный парень. Каменщик, который в детстве был пастушонком, угостил всех сигаретами, и мы закурили прямо от очага. Даже лавочник не спешил обратно за кассу.

— Вот бы появилось больше очагов, — сказал я дону Хосе, протянув руки к огню, почти сплетя свои пальцы с пальцами собеседников.

— И ты это мне говоришь, сын мой, — засмеялся старый священник. — И ты это мне говоришь…

Глава 4 ГЛУБИННЫЕ ОСНОВЫ ЭКОНОМИКИ - M. Султанова

Каждое утро миллионы людей в мире, проснувшись, сразу кидаются к Интернету, чтобы узнать биржевые цены, спешат перелистать газеты, включают телевизор, чтобы прослушать последние новости бизнеса. И только потом начинают думать о завтраке.

Кое-кто, возможно, хотел бы даже вживить микрочип себе в голову, если бы с его помощью можно было бы сразу подключиться к информации о биржевых индексах или об изменениях, касающихся его ценных бумаг. Думаю, недолго ждать, когда кто-нибудь так и сделает.

А пока домохозяйки в Шанхае, таксисты в Нью-Йорке и торговцы валютой во Франкфурте будут слушать последние новости, передаваемые в течение 86400 секунд ежедневно агентствами Рейтер, Блумберг, Си-эн-би-си, Си-эн-эн, Би-би-си и их партнерами и конкурентами по всему миру. Услуги агентств, передающих новости, сами превратились в глобальную индустрию.

Никто даже не притворяется, будто понимает, как эта индустрия и беспрецедентный поток информации (или дезинформации) воздействуют на биржевой рынок и на всю мировую валютную систему. Тем не менее во всем этом шуме эксперты уверенно различают самые разнообразные изменения и на биржевом рынке, и в бизнесе, подъемы и спады в экономике, именуемые ими фундаментальными основами.

Главный экономист «Дженерал Моторс» утверждает: «Главное направление развития фундаментальных основ экономики сохраняет свою силу». Руководитель компании «Тайм Уорнер Телеком» видит причину своего успеха в «крепких фундаментальных основах бизнеса», несмотря на то что цена акций этой компании упала на 90 % в течение последних 12 месяцев.

Главный экономист банка «Креди Сюисс Ферст Бостон» убеждает инвесторов в том, что им следует обратить внимание на «фундаментальные основы экономики России, а не на ее современную историю». Высокопоставленный китайский чиновник объясняет потенциал экспортного рынка Китая также «фундаментальными основами экономики страны».

Что именно мы подразумеваем под этим термином, несмотря на его частое употребление, остается крайне расплывчатым. В зависимости от того, кто им пользуется, он может включать в себя такие факторы, как низкий уровень инфляции, благоприятный кредитный климат или мировые цены на золото и медь. А может и не включать их.

Во время резкого подъема цен на валютном рынке США в 1990-е годы экономисты начали включать в определение термина такие предположительно фундаментальные переменные, как сбалансированный правительственный бюджет, сильный производственный сектор, участие или безразличие Всемирного банка развития, несоответствие между ценами на акции и прибылью, уровень индивидуальных заимствований и процент низкооплачиваемых рабочих мест, не говоря уже о росте числа банкротств.

Нет сомнения, что ряд этих переменных имеет большое значение — временами. Но что, если, обращая внимание именно на них, мы упускаем иные, возможно, более важные факторы? Если все эти факторы зависят — прямо или косвенно — от более глубинных причин — так сказать, от еще более глубоких «глубинных основ», которые формируют более явные, но поверхностные «основания»?

Что, если так называемые фундаментальные основы говорят нам одно, а фактически еще более «глубинные основы» говорят другое? И что, если эти более глубинные, более влиятельные факторы сами меняются с огромной скоростью?

Федор Михайлович Достоевский, 144. Е. И. ЯКУШКИНУ 12 декабря 1858. Семипалатинск

Семипалатинск, 12 декабря 58.

Давно уже я не писал Вам ничего, добрейший и благороднейший Евгений Иванович, и считаю это непростительным с моей стороны. Вы так благородно и просто изъявляли мне постоянно Ваше участие, что забыть о Вас я никогда не могу и очень боюсь, если Вы назовете меня человеком без сердца и памяти. Но уверяю Вас, что это будет несправедливо. Если же я Вам так давно не писал, то это не от невнимания или забывчивости. Я уже три месяца сряду собираюсь писать Вам и не соберусь от разных причин, между прочим и потому, что желал бы написать о себе что-нибудь положительное. Каждый день и час жду решения судьбы моей и не дождусь. Вы не поверите, как это тошно, Евгений Иванович.

Вот уже скоро год без нескольких дней, как я подал в отставку, упомянув в моей просьбе (сообразно форме), что жительство буду иметь в Москве. Моя отставка пошла, и до сих пор о ней ни слуху, ни духу. Не знаю, что задерживает. Просился я в отставку по болезни (падучей). Отставка выйдет когда-нибудь, но не будет ли препятствия ехать в Москву? - вот в чем вопрос. Брат и другие, берущие во мне близкое участие, уверяют меня, что сомнений не может быть никаких. Не знаю, но положение мое пренеприятное. Я даже предпринять ничего не могу положительного во многих делах, меня крайней интересующих, потому что не знаю, что впереди и как рассчитать. Живу в Семипалатинске, который надоел мне смертельно; (1) жизнь в нем болезненно мучит меня. Не могу Вам за краткостью всего объяснить. Можете ли Вы себе представить, что даже самые занятия литературою сделались для меня не отдыхом, не облегчением, а мукой. Это уже хуже всего. Во всем виновата моя обстановка и болезненное положение мое. Журналов я не читаю и вот уже полгода не брал в руки даже газет. Полагая, что скоро выеду в Россию, не записался, а брать не у кого, потому что не хочется быть иным людям хоть чем-нибудь одолженным. И уверяю, это не гордость и не озлобление с моей стороны. А так, - всего не расскажешь.

Катков мне писал письмо и по просьбе моей выслал мне вперед 500 руб. сереб<ром>. Я обещал ему роман, засел писать с увлечением, но бросил, ибо хочу написать хорошо, а недостает кой-каких справок, которые нужно сделать самому, лично, в России. Наобум же писать не хочу. И потому, оставив мой большой роман, принялся за другой. Засел через силу, но потом скоро увлекся и писал с удовольствием. Но выходит велик - листов 12. Отделав 2/3, я оставил его, вот по какому случаю. Так как денег мне нужно поминутно и много (особенно по поводу моей женитьбы), так как я весь задолжал (теперь нет), то брат мой вошел в Петербурге в условия с будущею редакциею будущего журнала "Русское слово" - выйдет в <18>59-м году, заключил от себя на мое имя условие, взял вперед 500 руб. (по 100 руб. с листа) и выслал мне деньги. От денег я отказаться не мог и одобрил все условия, думая кончить все к Новому году. Но не кончив к сентябрю Каткову, опомнился, схватился за повесть в "Русское слово", и теперь пишу ее на почтовых, почти совсем кончил. На днях отсылаю. Каткову же примусь тотчас по отсылке в "Русское слово" и в непродолжительном времени вышлю половину, - чтоб видел, что я дело делаю. Но не думайте, чтобы Катков меня торопил. Напротив, он мне написал преблагородное письмо, в котором просил меня не тяготиться долгом и не насиловать себя. Оттого-то мне так и хочется поскорее кончить. Я же перед ним очень виноват, взяв обязательства в "Русское слово", тогда как обязан был сперва кончить ему. Не говорю уже о том, сколько болезнь (падучая) отняла у меня времени, а главное, расположение духа. Кроме того, были и другие обстоятельства. Вот Вам, добрейший мой Евгений Иванович, краткая повесть обо мне. Повторяю: Вы так стали мне близки Вашими поступками со мной, что я уж не могу молчать перед Вами и не говорить Вам моего всего откровенно. И однако ж, я многое еще Вам не написал.

Прощайте, добрейший Евгений Иванович, не забывайте меня, а я о Вас всегда буду помнить. Может быть, скоро увидимся.

Ваш весь Федор Достоевский.

Пишу на прежний адресс и не знаю, дойдет ли?

(1) далее было начато: кроме того, что

РАЗ КИРПИЧИК, ДВА КИРПИЧИК, Михаил Борисович Ходорковский

В США мы беседовали с одним судьей, изучавшим и наше судопроизводство. Выходец из Одессы, в беседу он вставил и типичное для города юмористов выражение:

– Ваш суд и наш суд – две большие разницы. У нас, в Штатах, предназначение суда – защищать человека от государства, произвола государственных структур. У вас суд – не третья власть, независимая и неподкупная, он – часть государственной махины, защищает государство от человека. Я изучал вашу статистику: иски государства к отдельно взятому человеку удовлетворяются судами почти стопроцентно, иски гражданина к государству – как исключение, а не правило. На ваших знаменах было написано: «все для человека, все во имя человека». Это все, извините старого еврея, из области обмана и надувательства.

Вы же столько времени прожили по Маяковскому: «единица – вздор, единица – ноль». И для судов, одержимых идеей экспроприаторства, рядовой гражданин был нулем, весомой величиной – только государство. Смею вас заверить, это большевистские выдумки, что в Штатах суд защищает богатых. Он – на страже богатства, собственности, преступление против которой считается одним из самых тяжких. Будь иначе, Штаты не стали бы самым богатым государством в мире. Из богатства каждого складывается богатство страны – кирпичик к кирпичику, вот и здание.

Вениамин Ефимович Росин - 2

Кублашвили оказался способным учеником. Вскоре он отыскал иностранную валюту в левом фонаре локомотива.

— Поздравляю! — протянул руку Середа. — С полем тебя, как говорят охотники… Ну, а теперь расскажи, как догадался.

Кублашвили смущенно улыбнулся и, запинаясь, сказал:

— Стал он копаться возле фонаря. Я и подумал…

— Не улавливаю связи. Ну, ну, не томи, раскрывай производственные секреты! — И Середа дружески привлек к себе товарища.

— Едва состав прибыл на станцию, машинист ни с того ни с сего фонарь принялся драить. Ну я и решил…

— Вот ты, брат, каков! — протянул Середа и как-то по-новому посмотрел на Кублашвили.

За годы службы Кублашвили изъял на сотни тысяч рублей всевозможных ценностей, ловко упрятанных контрабандистами в тайниках. Но та, скрепленная красной резинкой, чуть замасленная пачка английских фунтов в фонаре запомнилась навсегда.

Правда, в тот раз он несколько погорячился и не довел дело до конца. Разгадав уловку машиниста, следовало, как подсказал Василий Максимович, выждать и изобличить его, взять с поличным. Чтобы другим не повадно было, чтобы помнили о неотвратимости наказания.

* * *

— Не нравится мне, Варлам Михайлович, тут один носильщик. Что-то подозрительно часто и, думаю, неспроста крутится он около локомотивов. Весьма похоже, с валютчиками связан. Если не скупщик, то наверняка связник.

Середа сказал все это для сведения и самым обычным тоном, но Кублашвили показалось, что в голосе его прозвучал укор.

«Ничего, наука на будущее, в другой раз не ускользнет», — успокаивал себя Варлам, хотя промашка невольно омрачала радость и где-то в глубине души осталось недовольство собой.

Долго тогда лежал он, уставившись в чисто выбеленный потолок казармы, снова и снова торжествуя свою первую, пусть маленькую, победу. Интересно, черт возьми, жить, когда знаешь, что ты нужен, приносишь пользу. Такое ощущение, словно выследил хитрого и осторожного зверя, долго и умело заметавшего свои следы.

Уснул Кублашвили уже на рассвете, когда первые солнечные лучи, процеживаясь сквозь тюлевую занавеску, падали на крашеный пол круглыми блестящими пятнышками.

* * *

Десяток дней спустя они с Середой досматривали пассажирские вагоны. Было душно. По всему чувствовалось приближение грозы. Ветер вырвался из-за станции и сердито взметывал пыль. Тревожно шелестели растущие вдоль железнодорожного полотна деревья. Сверкали зарницы. Глухо тарахтел гром. По небу быстро бежали темные тучи.

Середа склонился над шлангом экстренного торможения. Сосредоточенное лицо омрачила тень. А быть может, Кублащвили только показалось, потому что тот снова стал, как обычно, невозмутим.

— Придумали! — с усмешкой сказал Середа. — Ничего себе «изобретатели». Смотри вот здесь.

Кублашвили поднял на Середу быстрые глаза.

— Максимыч, прошу тебя, не говори! Сам попробую разобраться.

Середа одобрительно хмыкнул и, отойдя в сторону, достал папиросы из нагрудного кармана синего, туго перетянутого кожаным ремнем комбинезона. Постучал папиросой о крышку коробки. Спичку зажег по-фронтовому, прикрыв ладонями.

«В чем загвоздка? — напряженно думал Кублашвили, и так и сяк рассматривая идущий от вагона к вагону густо запыленный шланг. — Чего-то не хватает, а чего — не соображу. Постой, постой! Где же усики, те самые усики, что регулируют поступление воздуха?»

И еще не вполне уверенный в своем предположении, даже несколько колеблясь, выкрикнул с радостным азартом:

— Тут! — и, выжидательно-испытующе посмотрев на Середу, осторожно добавил, готовя себе путь к отступлению: — Вроде бы тут…

Василий Максимович одобрительно кивнул головой. И тогда Кублашвили, уже нисколько не сомневаясь, вздрагивающими от волнения пальцами, запустил в шланг проволоку. Далеко проволока не пошла…

Первые крупные капли бойко защелкали по крышам вагонов, но Кублашвили, не обращая внимания на дождь, доставал и доставал из шланга золотые монеты.

Его переполняла радость. Он снова на переднем крае, снова помогает разоблачать врагов своей Родины. И хотя здесь, на контрольно-пропускном, не надо пробираться с автоматом в руках сквозь молчаливый, настороженный лес или мглистые болота, но тут тоже граница.